«Как хочешь, пап, но мы тебя никуда не отпустим!» – говорит дочь

— Пап, ну что ты молчишь? — дочь Ксения была вне себя. — Скажи уже что-нибудь! Ты вообще понимаешь, что будет, если ты согласишься поехать с Ларисой?

Григорий Иванович понимал. Именно поэтому и молчал.

Они сидели на кухне, как сидели сотни раз. Тот же стол, те же табуретки, тот же чай в стаканах с подстаканниками — он так и не смог от них отказаться после смерти жены. Ксения говорила быстро, нервно, будто боялась, что если остановится, то расплачется.

— Пап, ну давай начистоту: ты уже немолод! И здесь у тебя все: работа, квартира, внуки. Здесь вся жизнь прошла, куча друзей, знакомых. А в Москве что? Чужие люди, пап. Здесь ты нам нужен, внукам вон, мне. А там всем на тебя наплевать.

Он смотрел на дочь и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Потому что каждое её слово било точно в больное место.

Григорию Ивановичу шестьдесят два. Он действительно всю жизнь прожил в небольшом уютном городе в двух тысячах километров от столицы. Здесь родилась Ксения, здесь умерла жена, здесь появились внуки.

Подписывайтесь на Телеграм-канал и на канал в МАХ с реальными историями из жизни от читателей!

После смерти жены Григорий Иванович долго жил будто на автопилоте. Работа — дом — встречи с дочерью и, главное, с внуками. Потом появилась Лариса. Просто как человек, с которым можно было молчать и не чувствовать одиночество. Вскоре они стали жить вместе.

Шесть лет прожили спокойно. Без бурных страстей, но с привычкой друг к другу. Он привык, что дома его ждут. Что в окне горит свет. Что вечером кто-то спросит, как прошёл день. Что есть кому сварить суп, когда у самого нет ни сил, ни желания.

У Ларисы, кроме Григория Ивановича, еще есть дочь сорока лет. Ну, как есть. Давным-давно дочь уехала в Москву, училась там, работала, вышла замуж за жителя столицы. Лариса, по ее словам, была тогда счастлива – думала, внуки пойдут, она поедет помогать, жизнь заиграет новыми красками. Но как бы не так: год шел за годом, а детей у дочери все не было. Пару раз Лариса попыталась аккуратно узнать, что ее дочь думает по этому поводу. Первый раз та хмыкнула, а потом жестко отбрила: мама, мол, нечего совать нос в мои трусы, я уже взрослая.

Больше Лариса не спрашивала. Летом дочери исполнилось сорок, и мать решила, что никаких кровных внуков у нее не будет. Стала привечать внучат Григория, жарить им блинчики, сказки рассказывать.

А перед Новым годом позвонила дочь из Москвы…

— Гриш, представляешь, Катя беременна, – растерянно сказала Лариса после разговора. – Но это еще не все! Они ждут двойню.

С этого всё и началось.

В Москве у Кати была своя жизнь — хорошая, устроенная. Муж с деньгами, любимая работа. И вдруг — двойня.

Дочь позвонила еще раз вскоре после праздников.

— В общем, так, мам! – сказала она без обиняков. – Ты, кажется, внуков хотела? Ну вот, приезжай теперь, будешь их растить. Нам без тебя никак. Я планирую сразу после рождения детей выходить на работу. Ну не на следующий день, конечно, но в ближайшее время. И помощь мне будет нужна. Так что собирайся и приезжай… Что? Григорий Иванович? Так ты и его с собой вези. Мы вас в отдельную квартиру поселим, никто никому мешать не будет…

Зять Ларисы – человек довольно состоятельный. Сами они живут в трешке, и есть еще одна квартира, однокомнатная, в этом же подъезде. Сейчас однушка сдается, но когда родятся дети, то туда могут поселить Ларису с Григорием. Ксюшиному отцу и работу уже почти наши, не хуже, чем у него сейчас. По крайней мере, с гораздо большей зарплатой. А Лариса будет помогать дочери с детьми.

Лариса смотрела на мужа так, будто от его ответа зависело всё.

Ему сразу стало не по себе. Москва его пугала. Шум, толпы, метро. Да и зачем? Но и к Ларисе он уже прикипел. А она его уговаривала: квартиру, мол, нам дадут, на работу тебя устроят, если захочешь. Если не захочешь, будешь дома сидеть, никто не против. Катя обещает деньжат подкидывать, говорит, ни в чем нуждаться не будем. Поехали!

Ксения восприняла новость в штыки.
— Пап, да ты что, серьёзно думаешь ехать? — спросила она тогда. — А мы? А дети?

Он видел, как она злится. Как старается держаться, но внутри у неё всё кипит. И он её понимал.

Внуков он любил. Очень. Любил забирать из школы, любил мастерить с ними что-нибудь, покупать им гостинцы.

Но и Ларису бросить он не мог. Потому что знал: если он останется, она поедет одна. Дочь она не оставит. А он опять останется один в пустом доме.

— Я не хочу выбирать, — сказал он как-то Ларисе.

— А выбора всё равно не избежать, — тихо ответила она.

Ксения всё чаще говорила резкие вещи.

— Ты будешь там нянчиться с её внуками, а наши что — хуже?

Он морщился, но молчал. Ему было больно от того, что дочь видит в этом предательство. И невыносимо от мысли, что если он не поедет, предаст Ларису.

— Ну я же не на другой конец света собрался, – нерешительно отвечал Григорий. – Мы будем звонить друг другу, в гости ездить. Приедете к нам в Москву…

— Пап… Ты сам в это веришь? — голос Ксении дрогнул, она обхватила ладонями свой стакан, будто ища в его тепле опору. — Куда к вам, в однокомнатную квартиру, к тому же чужую? Никто никуда не поедет. А дети растут быстро, пап. Сейчас они тебя обожают, а через несколько лет все будет по-другому уже… Пап, ты ведь понимаешь, что это не переезд, а лотерея? Ты говоришь: квартира, работа... А если не сложится? Москва — город жестокий, там никто не будет носиться с тобой, как мы здесь. Там ты станешь... зависимым. От их настроения, от их денег. Ты всю жизнь на ногах, всё сам, а там...

Она умолкла, с трудом сглатывая комок в горле, и посмотрела на отца не с упрёком, а с такой беспомощной тревогой, что у него сердце перевернулось.

— Папа, тебе шестьдесят два. Это не возраст для авантюр. Это возраст, когда давление скачет, когда спину прихватывает. У тебя здесь врач, который тебя двадцать лет знает, аптека через дорогу, сосед дядя Миша, который в любое время поможет. А там? Незнакомая поликлиника, очереди, чужие стены. Если станет плохо — кто прибежит? Лариса будет с малышами пропадать, а ты будешь сидеть в чужой одинокой квартире и слушать, как за стеной плачут чужие дети. Я не хочу, чтобы ты в шестьдесят два начинал жизнь с нуля. Как хочешь, пап, но мы тебя никуда не отпустим!

Он оказался между двух огней, где любой шаг — неправильный.
Останься — будешь виноват перед Ларисой.
Уедешь — станешь чужим для родной дочери.

Как быть? Может быть, дочь обнаглела, лезет не в свое дело? Или в ее словах есть смысл?

Вы на чьей стороне? Что думаете?