«Мне уже надоело терпеть твои психи после разговоров с матерью!» – выпалила мужу Катя

— Кать, может, все-таки подумаем насчет садика? Мы такие деньги платим каждый месяц, кошмар… За обучение в МГУ, наверно, столько не берут, сколько за этот частный сад…

Катя медленно поставила кружку на стол и посмотрела на мужа. За последние две недели она слышала эту фразу уже не первый раз.

— Мы же это обсуждали.

— Обсуждали…

— И решили, что ничего менять не будем. У нас не самый дорогой садик, Валера. Наоборот, довольно-таки бюджетный, на фоне прочих московских частных садов.

Он потер ладонями лицо, словно у него разболелась голова.

— Просто мама опять звонила.

Катя даже не удивилась. Угадать, что звонила свекровь, было совсем не трудно: после разговора с матерью муж всегда становился другим. Замыкался, ходил по квартире с тяжелым лицом, раздражался по пустякам, мог резко ответить ей или сыну. Превращался просто в комок нервов.

— Понимаешь, Катя, мама говорит, что ей совсем плохо. Давление скачет. Врач советует санаторий. А денег нет…

Катя тихо вздохнула. Опять. Все снова начиналось по кругу.

Они с мужем никогда не жили богато. Обычная семья. Ипотека за двухкомнатную квартиру съедала почти треть доходов. Старенькая машина постоянно требовала ремонта. Пятилетний сын Егор с рождения отличался слабым здоровьем. Простуды цеплялись одна за другой, а после каждой болезни начинались осложнения.

Сидеть дома с сыном у Кати возможности не было, деньги были нужны. Они с мужем попытались отдать сына в муниципальный детсад, но после почти полугода сидения на больничном и лечения тяжелых осложнений ОРВИ у ребенка перевели его в частный садик. Это было, конечно, дороговато, но это стоило того: небольшие группы, внимательные воспитатели, нормальное питание. Болеть Егорка стал заметно реже.

За садик платила Катя из своей зарплаты. Она давно привыкла считать эти деньги как будто не своими. Получила зарплату — сразу большую ее часть переводила за следующий месяц. Это было грустно, но возвращаться в муниципальный детский сад и беспрерывно лечить гаймориты, отиты и бронхиты с пневмонией Кате ни за что не хотелось.

Свекровь, Валентина Ивановна, жила одна. Пенсия у нее была небольшая, но совсем бедствующей женщину назвать было трудно. Квартира своя, коммуналку оплачивал сын, голодной она не сидела. Но стоило появиться какой-нибудь новой потребности, как первым делом она звонила тому же Валере.

То зубы срочно нужно сделать. То холодильник новый купить, пока старый совсем не развалился. То вот теперь новая беда: соседка поехала отдыхать в санаторий, а Валентине Ивановне тоже врач советует.

— Сынок, если бы отец был жив, я бы, конечно, вас не беспокоила, а так… Мне ведь больше не к кому обратиться… – вздыхала она по телефону.

Или еще хуже:

— Не переживай за меня. Я еще не в самом худшем положении, знаешь ли. Подумаешь, голова кружится, в ушах шумит, спина не гнется, колени болят, давление зашкаливает… Кое-как ползаю еще. Что делать, я понимаю, что денег нет. Бедному человеку только умирать теперь. Надеяться не на кого…

Она никогда прямо не требовала денег. Она плакала. Жаловалась. Вздыхала. Говорила так, что отказать становилось почти невозможно.

Муж помогал, сколько мог. То десять тысяч переведет, то пятнадцать. Иногда меньше. Потом несколько недель ходил мрачный, потому что приходилось экономить буквально на всем.

Катя не спорила. Она понимала: это мать. Валере больно видеть свою родительницу в таком состоянии. Да и сама Валентина Ивановна, скорее всего, действительно не притворялась. В ее возрасте здоровье уже не прибавляется.

Последний разговор оказался особенно тяжелым. Катя случайно услышала его, когда собирала белье с балкона.

— Валера, ты не представляешь, как мне тяжело…

— Мам, я понимаю…

— Врач сказал, что без санатория будет хуже. Но что поделать. Не могу же я у вас последнее забирать.

После этих слов наступила длинная пауза. Катя даже не видела мужа, но прекрасно представляла его лицо.

— Мама, а ты узнавала уже, сколько стоит путевка? — спросил он.

Когда разговор закончился, он долго сидел молча.

— Сто восемьдесят тысяч… Вместе с дорогой.

Катя чуть не выронила полотенце.

— Валера, у нас таких денег просто нет.

— Знаю.

Он сказал это так печально, что ей стало его жалко.

Несколько дней он почти не разговаривал. Все время что-то считал на телефоне. Просматривал банковское приложение. Перекладывал деньги между счетами. Потом снова возвращал обратно.

А вечером неожиданно сказал:

— Знаешь, Кать… Вот если бы Егор ходил в обычный сад…

Катя сразу напряглась.

— Даже не начинай.

— Я просто считаю.

— А я помню, как мы из того сада не вылезали с больничных. Одну только пневмонию лечили месяц.

— Слушай, ну не обязательно же сейчас все будет так же тяжело. Все-таки Егор подрос, окреп, стал старше. Мне кажется, сейчас будет по-другому.

Она старалась говорить спокойно.

— Валера, ты прекрасно знаешь, почему мы тогда приняли это решение.

— Но мама…

— Причем здесь мама? Мы сейчас обсуждаем здоровье нашего ребенка.

Он резко поднялся из-за стола.

— То есть моей матери можно просто сказать: извини, денег нет?

— А ребенку можно сказать: ничего, полежишь с пневмонией опять, зато бабушка поедет отдыхать?

Он ничего не ответил. Только ушел на балкон и долго стоял там, глядя во двор, пока Катя не позвала всех ужинать. Валера вышел с балкона мрачнее тучи и увидел, что Егор катает машинку по полу в кухне.

— Так, Егорка, паркуй свою машину в комнате, мой руки и давай за стол, — сказала Катя сыну.

— Да, сейчас, мам, – ответил Егор и уже стал было подниматься с пола, но не успел.

—Начинается! — неожиданно резко повысил голос Валера. — Тебе что мать сказала? Прекращай игру немедленно, а не «сейчас»! Быстро в ванную, иначе я все твои игрушки выкину! В доме вечный бардак! Никто ничего с первого раза не делает!

Егор испуганно замер, поднял на отца налившиеся слезами глаза, подхватил свою машинку и бочком вышел из кухни.

— Валер, ты чего? Он же уже собирался идти мыть руки.

— А я каждый день одно и то же слышу! Сейчас, потом, через минуту... Почему все нужно повторять по десять раз?

Катя молча взяла тряпку, протерла стол повернулась к мужу.

— Валер, ты вообще себя сейчас слышишь? Прекрати так кричать! Мы не глухие вообще-то. И Егора ты обидел зря, накричал на него на ровном месте…

— Да дело не в том...

— Вот именно! Не в том! И не в игрушках, и не в ребенке, и не в нас вообще. Ты разве сам не видишь? Каждый раз после разговора с мамой ты начинаешь на всех бросаться, истерить и скандалить. Сколько можно-то уже!

Валера молчал.

— Мы-то в чем виноваты? — уже тише спросила Катя. — Мне уже надоело терпеть твои психи после разговоров с матерью! Она позвонит — и ты несколько дней срываешься на нас. А знаешь, что хуже всего? Егор уже начинает тебя бояться.

— Прости... Я сам не понимаю, что со мной происходит, – помолчав, вздохнул Валера.

После этого разговора они больше не ссорились. Но легче не стало. Валера вечерами сидел молча перед телевизором, хотя даже не смотрел его. Иногда Катя замечала, как он открывает переписку с матерью, читает сообщения и снова убирает телефон.

Катя тоже переживала. Ей было жаль Валентину Ивановну. Но еще больше ей было жаль собственного мужа, которого словно разрывали пополам. Он искренне хотел помочь матери, только возможности не совпадали с желаниями.

А хуже всего было то, что от этого страдала семья.

Он стал раздражительным. Мог резко ответить Кате из-за пустяка. Сердился, если сын долго собирался утром. Раздражался из-за неубранной кружки или включенного света в ванной. Потом обязательно извинялся, но легче от этого не становилось.

Катя все чаще ловила себя на мысли, что настоящая причина их семейного напряжения — вовсе не деньги. А чувство вины, которое свекровь, возможно, даже неосознанно перекладывала на сына. И теперь он жил с постоянным ощущением, что плохой сын, потому что не может дать матери то, чего она хочет.

Но ведь если выполнить эту просьбу, придется отказаться от чего-то важного для собственного ребенка. А завтра свекрови понадобится чего-нибудь еще?

Как быть в такой ситуации?