«Прекрати кричать на детей!» – говорит Кире ее мать

— Кира, ты с ума сошла? Разве так можно вообще? — голос матери прозвучал так резко, что даже дети на секунду замерли.

Кира стояла посреди комнаты и пыталась перевести дыхание. Пятилетний Артем ревел, держась за свою руку выше локтя. Двухлетний Ваня сидел на полу и тоже рыдал в голос. Несколько минут назад братья устроили очередную потасовку из-за игрушечного самосвала, который вдруг резко понадобился обоим. Старший толкнул младшего, тот шлепнулся на пол и завыл, и Кира наконец не выдержала.

— Да прекратите вы уже оба! Хоть пять минут можно посидеть спокойно? Ну-ка успокоились, быстро! А то я выброшу этот самосвал на помойку!

Дети притихли и смотрели на нее испуганными глазами. В комнату вошла мать Киры, Ольга Сергеевна, которая пришла к ним в гости, и только-только успела раздеться и помыть руки.

— Что у вас тут происходит? — спросила она ледяным голосом у дочери. — Ты почему так кричишь? Нельзя повышать голос на детей. Ты ломаешь им психику!

Кира устало вытерла ладонью лоб.

— Мам, ты не видела, что тут творилось.

— Да какая разница, что творилось? Нельзя так орать. Надо уметь договариваться, воспитывать лаской. Вспомни свое детство! Я на вас с сестрой ни разу в жизни голос не повысила.

Кира даже растерялась. Ни разу? Она несколько секунд просто смотрела на мать, пытаясь понять, шутка это или нет.

…У Киры было двое сыновей-погодков. Артему недавно исполнилось пять, Ване — два. Муж работал почти без выходных, а она пока сидела в декрете. Дни проходили примерно одинаково: завтрак, уборка, стирка, готовка, разбор детских конфликтов, прогулка, обед, снова конфликты, снова уборка...

Иногда дети играли дружно. Но чаще что-то делили. Машинки, кубики, карандаши, место на диване, внимание мамы. Один кричит, другой плачет, потом меняются местами. К вечеру Кира чувствовала себя так, будто отработала две смены подряд.

Она старалась быть терпеливой. Читала статьи про воспитание, смотрела ролики психологов, обещала себе разговаривать с сыновьями спокойно. Но иногда всё равно срывалась.

Потом ей было стыдно.

Она подходила к детям, обнимала их, объясняла, что мама устала и была неправа. И каждый раз обещала себе, что больше такого не повторится. Но рано или поздно снова срывалась.

А вот мама, как выяснилось, считала, что никогда не повышала голос на собственных дочерей.

Кира усмехнулась про себя. В каком-то смысле это даже было правдой: Ольга Сергеевна действительно почти не кричала на Киру и ее сестру Катю. Только вот о ласковом воспитании тоже речи не шло. Девочки просто панически боялись разгневать мать.

Кира прекрасно помнит, что в детстве они с Катей жили в постоянном напряжении. Мама была человеком настроения. Если она, например, получала зарплату, или покупала себе какую-нибудь удачную обновку, или на работе что-то хорошее случалось — дома царил мир. Можно было смеяться, рассказывать новости из школы или садика, просить что-то купить.

Но если кто-то во внешнем мире портил маме день, атмосфера менялась. Мама рвала и метала, цеплялась к мелочам. В такие вечера дочери хотели исчезнуть.

Они научились считывать мамино настроение безошибочно. Достаточно было одного взгляда, одной складки между бровями, одного тяжелого вздоха – и девочки сразу понимали: сегодня лучше сидеть тихо.

Кровати должны быть заправлены идеально. Посуда вымыта. Уроки сделаны. В дневнике никаких замечаний. Любая ошибка могла закончиться наказанием.

Нет, мать не била их. Но ставила в угол, лишала прогулок, нудно читала нотации. Но хуже всего были ее бойкоты – когда она просто переставала разговаривать либо с Кирой, либо с Катей, либо с обеими вместе. Иногда на вечер, иногда на несколько дней.

На вопросы не отвечала, реплики, обращенные к ней, игнорировала, смотрела мимо. Будто дочерей вообще не существует.

Для маленькой Киры это было страшнее любого крика. Она могла весь вечер ходить за матерью по квартире и пытаться заглянуть ей в лицо:

— Мам, ну мам...

Но Ольга Сергеевна проходила мимо, будто не слышала.

Девочка тогда готова была сделать что угодно, лишь бы мама снова заговорила нормально. Поэтому, когда Кира выросла, она твердо решила: со своими детьми у нее так не будет. Никаких бойкотов, ни в коем случае. Никакого страха перед маминым настроением. Пусть растут свободными и жизнерадостными, уверенными в себе.

— Мам, а ты вспомни, как ты нас воспитывала. Неужели бойкоты свои не помнишь? — спросила Кира.

— Какие еще бойкоты? – нахмурилась Ольга Сергеевна

— Когда ты по несколько дней с нами не разговаривала.

— Господи, что за фантазии.

— Это не фантазии.

— Не выдумывай.

Кира почувствовала знакомое раздражение.

Ей было тридцать четыре года, у нее своя семья, свои дети. Но рядом с матерью она иногда снова ощущала себя той девочкой, которая боится сказать лишнее слово.

— Тебе и не нужно было кричать. — сказала она. – Мы с Катей и так тебя боялись. Постоянно пытались угадать, в каком ты настроении вернулась с работы, чтобы не попасть под раздачу…

— Да брось. Глупости какие-то.

— Не глупости. Я до сих пор помню, как мы с Катькой прислушивались к шагам в подъезде. Ты открывала дверь, а мы пытались понять по лицу, будет сегодня скандал или нет.

Ольга Сергеевна посмотрела на дочь с искренним недоумением. Будто слышала это впервые.

— Какая ерунда.

— Это не ерунда, мам, именно так все и было.

Несколько секунд они молчали. Дети уже забыли про ссору и снова возились с игрушками.

— Очень удобно, конечно, — наконец сказала мать. — Сейчас модно во всем родителей обвинять. Мы вам жизнь отдали, а теперь оказывается, что всё делали неправильно.

— Я не говорю, что всё неправильно.

— Именно это ты и говоришь.

— Нет. Я говорю, что мне было тяжело.

— А мне легко было? Две дочери, работа, вечная нехватка денег. От отца вашего пользы немного было. Он вообще в какой-то момент завалился на диван и руки на груди сложил. Все на мне держалось. Думаешь, я от хорошей жизни строгой была?

Кира осеклась. В этом тоже была правда. Она прекрасно помнила, как мать тянула семью, экономила, шила вещи, брала подработки. Наверное, ей действительно было тяжело.

— И даже при всем этом я на вас, детей, никогда не орала, — подытожила мать.

Кира посмотрела на нее и вдруг поняла, что разговор бесполезен. Мама действительно верила в то, что говорит. Она искренне считала себя хорошей матерью. Строгой, но справедливой. И совершенно не помнила тех вещей, которые дочери запомнили на всю жизнь.

Через полчаса Ольга Сергеевна собралась домой. Попрощалась с внуками, надела пальто и ушла.

Вечером Кира сидела на кухне и думала о том, что никогда не хотела быть похожей на мать. Специально воспитывала сыновей по-другому: чтобы росли свободными, жизнерадостными, не зашуганными, как сама Кира с сестрой Катей.

Но ведь и Кира не стала идеальной матерью. Да, она не устраивает бойкотов. Не заставляет детей бояться своего настроения. Но иногда кричит. Иногда устает. Иногда делает то, за что потом корит себя весь вечер.

Может быть, мать в чем-то права, и строгое воспитание – это, скорее, благо? Ведь факт остается фактом. Они с сестрой выросли нормальными людьми. Получили образование, создали семьи, не связались с плохими компаниями.

И мать именно это всегда считала главным доказательством своей правоты.

Может, воспитали их совершенно правильно? И не за что обижаться?

Или неправа мать, живущая с ощущением непогрешимости собственной системы воспитания и до сих пор не понимающая обид дочерей?

Вы на чьей стороне? Что думаете?