— Да просто странно это все, мам, — Лера стояла посреди кухни, взяв в руки коробочку с малиной, которую Нина только что купила для внучки. — Я тебя не узнаю. Меня ты воспитывала совсем по-другому! Держала, можно сказать, в ежовых рукавицах. Я же все прекрасно помню… Нет, я без претензий, мне просто интересно.  Почему ты к Вике относишься лучше, чем ко мне?

Нина как раз выкладывала из пакета гостинцы. Фрукты, шоколадную пасту в большой банке, упаковку печенья «Барни», которое маленькая Вика обожала, пирожки, собственноручно испеченные для внучки. Вика была у логопеда с папой, через час должна была вернуться, и Нина заранее приготовила всё, что любила девочка.

— Потому что Вика маленькая, — спокойно ответила Нина. — Ей четыре года. Ее можно иногда и побаловать.

— А меня, значит, баловать нельзя было? Я прекрасно помню, мам, как ты говорила, что с детьми надо строго, баловство до добра не доведет. Сладкого мне выдавала по одной конфетке, в восемь вечера я уже должна была лежать в кровати. Разговоры по душам? Забудь. «Не спорь», «не перечь», «иди играй в свою комнату». Зато Вика у тебя может до десяти носиться по квартире, а ты ещё смеёшься и снимаешь её на телефон. Ты ей все разрешаешь, всегда ее оправдываешь и защищаешь…

Нина поставила йогурты в холодильник и посмотрела на дочь. Лера поднимала эту тему уже не первый раз, и каждый раз Нина чувствовала раздражение. Ей казалось несправедливым, что дочь постоянно возвращается к детским обидам, словно всё остальное — школа, институт, работа, квартира, свадьба — ничего не значили.

— Лер, ну не надо сравнивать, — сказала она. — Ты была ребёнком, которого нужно было воспитывать. Я несла за тебя ответственность, понимаешь? Тем более, что и растила тебя одна. А Вика — моя внучка. Это совсем другое.

— Вот именно. Другое. Ты сама это сейчас сказала.

Нина вздохнула. Она не собиралась ссориться. Она хотела забрать Вику к себе на выходные, и неделю радостно к этому готовилась. Нина уже купила новые фломастеры, пару ярких книжек с картинками, приготовила лоскутки – они с Викой будут шить куклам платья.

Лера поставила коробочку с ягодами на стол усмехнулась:

— Малина стоит сейчас бешеных денег, мам. Я даже боюсь предположить, сколько ты за нее отдала. Зачем ты так потратилась?

— Вика просила. Она любит малину. Да и почему нет, если я могу себе это позволить? Я же на свои деньги купила вообще-то, – как можно более спокойно сказала Нина.

— Просто мне ты не покупала несезонные фрукты и ягоды…

— Лер, ну перестань. Не выдумывай. Все я тебе покупала. Ты ни в чем не нуждалась, не надо возводить напраслину.

— Нет, мам. Ты покупала необходимое. Куртку, сапоги, тетради. Яблоки. Всё по списку. А Вику ты заваливаешь сладостями и игрушками, абсолютно без меры… – вздохнула Лера.

Нина хотела ответить, что в её детстве она считала каждую копейку. Что работала на двух работах и сама не помнила, когда в последний раз покупала себе что-то не самое нужное. Но промолчала. Она уже говорила это много раз.

Лера была её единственной дочерью. Нина родила её в девятнадцать лет, почти сразу после окончания школы. Замужем она не была. С отцом ребёнка они встречались недолго, и когда Нина узнала о беременности, то сначала испугалась и решила, что не сможет оставить ребёнка. Парень долго убеждал её рожать, говорил, что они справятся, что он не бросит, что всё будет нормально.

Нина поверила. А ближе к родам он просто исчез. Сначала перестал отвечать на звонки, потом сменил номер, а через общих знакомых Нина узнала, что он уехал в другой город. Никаких объяснений, никаких денег, даже попытки как-то поговорить, объясниться не было.

Родители встретили новость о беременности без радости. Мать плакала и говорила, что Нина испортила себе жизнь, отец молча ходил по квартире и тяжело вздыхал. Каждый разговор заканчивался одним и тем же: «Мы тебя предупреждали», «Кому ты теперь нужна», «Сама виновата».

Нина тогда ещё надеялась продолжить учёбу, но после рождения Леры пришлось бросить институт. Она работала продавщицей, уборщицей, потом устроилась в небольшую фирму и брала дополнительные смены. Жила в съёмной комнате, экономила на всём, лишь бы не возвращаться к родителям и снова не выслушивать упреки. Ей хотелось поскорее стать самостоятельной, чтобы никто не мог напоминать, какой ошибкой оказалась её жизнь.

Леру она не бросила. Девочка была одета, обута, накормлена, ходила в садик, потом в школу. Нина водила её к врачам, когда надо, записала на танцы, покупала все нужные книги, помогала с уроками. Она следила, чтобы дочь не болталась без дела и привыкала отвечать за свои поступки.

Только радости от материнства Нина почти не чувствовала. Ей было трудно признаться в этом даже самой себе, но Лера с самого начала ассоциировалась у неё не с счастьем, а с потерянной молодостью. Нина смотрела на дочь и вспоминала парня, который обещал быть рядом, родителей, которые стыдились её, и годы, когда вместо подруг, прогулок и учёбы были подгузники, бессонные ночи, подработки и бесконечная усталость.

К тому же Лера внешне очень напоминала своего отца. Те же светлые глаза, такой же разрез губ, похожая манера хмуриться. Иногда Нина ловила себя на том, что злится на дочь за это сходство, хотя понимала: ребёнок ни в чём не виноват.

Нина старалась быть справедливой, но ласковой матерью стать у нее не получалась. Она думала, что строгость поможет Лере не повторить её судьбу. Нина не разрешала дочери поздно гулять, требовала хороших оценок, заставляла убирать за собой и не терпела слёз по пустякам.

— Жизнь тебя жалеть не будет, — часто говорила она. — Поэтому учись справляться сама. И не ныть.

Лера выросла, окончила институт, устроилась на работу. Стала встречаться с Максимом. Потом они подали заявление в ЗАГС. Нина помогла им отпраздновать свадьбу, а потом дала дочери деньги на первоначальный взнос за квартиру. Лера с Максимом делали ремонт, а Нина помогала им платить ипотеку и вообще всячески подстраховывала.

Она считала, что выполнила всё, что должна была. Лера получила образование, жильё, поддержку, а теперь у неё была собственная семья. Нина планировала, что теперь отойдет в сторону, будет созваниваться с дочерью по большим праздникам, и на этом все. Но когда четыре года назад у дочери с зятем родилась Вика, Нине пришлось две недели ухаживать за малышкой: Леру увезли в больницу с послеродовыми осложнениями.

Тогда Нина впервые почувствовала, как сильно может привязаться к ребёнку.

Потом так и повелось: Нина приезжала к дочери с пакетами, забирала Вику на прогулки, читала ей книжки, разрешала выбирать мультики и иногда давала конфеты перед обедом. Если девочка капризничала, Нина не сердилась, а усаживала её на колени и спрашивала, что случилось.

С Лерой всё было иначе. Нина не умела тогда обнимать просто так, не умела говорить, что скучает, не умела долго слушать детские истории. Ей постоянно казалось, что у неё нет времени на нежности: нужно было работать, готовить, стирать, оплачивать счета.

Да и вообще эти сюсюканья ни к чему. С Ниной в детстве тоже никто не сюсюкал, и это пошло только на пользу. Она собранная, строгая, целеустремленная, не какая-нибудь размазня.

За тридцать один год после рождения Леры Нина встала на ноги. Она много лет трудилась, потом удачно вложила накопления, получила наследство от дальней родственницы и давно уже перестала жить от зарплаты до зарплаты. Купила себе хорошую квартиру, сделала ремонт, в прежние годы еще успела немного попутешествовать.

Теперь же ей хотелось потратить всё то, чего она не могла позволить себе раньше, на Вику. Для внучки она покупала красивые вещи, водила её в театр, заказывала пиццу и не ругала за беспорядок.

Нина искренне не понимала, почему Лера воспринимает это как личное оскорбление.

— Ты ведь понимаешь, что я тебя вырастила? — спросила она, стараясь говорить спокойно. — Я одна всё тянула. У тебя было всё необходимое.

— Необходимое — да, — ответила Лера. — Но вот тепла мне не хватало, мам… Я вообще тебе была нужна?

Вопрос прозвучал неожиданно. Нина даже перестала складывать продукты.

— Что за глупости?

— Я спрашиваю, мам. Я тебе была нужна? Или ты просто решила, что раз родила, то надо как-то дотянуть до совершеннолетия? Отбыть срок?

— Лер, ты сейчас говоришь ужасные вещи.

— А ты думаешь, я ничего не чувствовала? Я ведь помню. Ты никогда не радовалась, когда я просыпалась маленькая, или когда позже приходила из школы. Тебя раздражало, если я хотела с тобой поговорить. Ты всё время была занята или уставшая. А если я плакала, ты говорила, что я манипулирую.

Нина почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Ей хотелось напомнить, что Лера в детстве не голодала, не ходила в рваной одежде и не ночевала одна в холодной квартире. Но дочь смотрела на неё так, будто речь шла не о старых обидах, а о чём-то, что происходило вчера.

— Ты была не самым простым ребёнком, — сказала Нина. Ты помнишь, как ты чудила в подростковом возрасте?

Лера коротко рассмеялась.

— Конечно. Это я была сложной. Не ты, которая постоянно напоминала, что из-за меня бросила институт и не устроила личную жизнь.

Нина отвела взгляд. Она действительно говорила такое. Не часто, но говорила. Особенно когда уставала или когда Лера начинала спорить.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Но обижала.

В это время у Леры зазвонил телефон. Это был зять: он сообщил, что они выехали и будут минут через двадцать, спросил, ждет ли еще бабушка.

— Конечно, жду! Очень жду! – весело прокричала ему Нина. Дочь закончила разговор с мужем, а потом сказала:

— Вот видишь? Ее ты всегда ждешь, и рада ей. А я сколько ни стараюсь, всё равно как будто не такая.

— Ты взрослая женщина, Лер. У тебя своя семья. Муж. Вот он и должен сейчас тебя любить и ждать.

Лера вздохнула и ничего не ответила.

Когда они приехали, Вика влетела в квартиру в розовой куртке, с рюкзачком за спиной и растрёпанными после шапки волосами. Она бросилась к бабушке, и Нина подхватила её на руки. Девочка сразу начала рассказывать про садик, про новую воспитательницу и про то, что ей приснился огромный кот.

Нина смеялась, задавала вопросы, поправляла ей волосы. Лера стояла рядом и смотрела на них с непонятным выражением лица.

За ужином Вика пролила компот. Нина тут же встала, вытерла стол и сказала:

— Ничего страшного, солнышко. Бывает.

Лера молча подняла глаза.

— Что? — спросила Нина.

— Ничего. Просто вспомнила, как в детстве ты полдня на меня кричала за разбитую кружку.

— Ну, это была моя любимая чашка, Лера. Ты ее разбила и еще соврала, сказала, что это не ты.

— Мне было шесть лет, мам.

— Ну и что? Нужно было говорить правду.

Лера снова невесело усмехнулась и ничего не сказала.

Нина почувствовала, что вечер окончательно портится. Вика сидела рядом и водила ложкой по тарелке, ничего не понимая. Нина не хотела продолжать разговор при ребёнке, поэтому весело улыбнулась и сказала внучке:.

— Ну что, Вика, ты покушала? Поедешь ко мне в гости? Не раздумала еще?

— Ты что, бабушка, конечно, нет! Поеду!

— Ну вот и отлично. Беги тогда, собирайся.

— Нина Владимировна, вас подвезти? – спросил зять Максим.

— Нет, Макс, не надо. Я на машине.

— Ладно! Я тогда помогу Вике собраться и провожу вас немного, – сказал зять и пошел одевать Вику.

Женщины остались на кухне.

— Ты можешь объяснить, Лера, что на тебя сегодня нашло? – спросила Нина, вставая и начиная собирать посуду со стола. – Ты другого времени не нашла, когда начать обвинять меня в своем несчастном детстве? Обязательно это надо было делать при ребенке?

— А другого времени не бывает, мам. Ты всё время занята Викой.

— Потому что я её люблю.

Слова вырвались сами. Нина увидела, как дочь побледнела, и поняла, что сказала именно то, что давно сидело у неё внутри.

— Я знаю, — ответила Лера. — А меня ты любила?

Нина могла бы сказать, что, конечно, любила. Что делала всё ради неё, что ночами не спала, что отказывала себе во многом. Но перед глазами вдруг возникла маленькая Лера, сидящая на краю кровати и осторожно спрашивающая: «Мам, а ты сегодня со мной посидишь?»

Нина тогда ответила, что у неё дела, а Лере надо учиться засыпать самостоятельно.

Она помнила этот момент. И ещё несколько похожих. Не потому, что дочь была плохой или требовательной, а потому, что Нина сама не умела быть рядом, когда от неё не требовалось ничего, кроме тепла.

— Я не знаю, — сказала Нина после паузы.

Лера отвернулась.

— Вот и я не знаю.

…Вечером на следующий день Лера с Максимом приехали за Викой. Нина собрала внучке полный пакет сладостей, положила в рюкзак фломастеры и пакет печенья.

— Мам, ну куда опять? Зачем так много? — привычно отбивалась Лера.

После их ухода квартира показалась Нине непривычно тихой. На полу осталась одна розовая заколка, возле дивана лежала книжка с загнутым уголком. Нина подняла её, разгладила обложку и долго стояла посреди комнаты.

Она по-прежнему считала, что не была плохой матерью. Она работала, кормила, одевала, учила, помогала. Она не бросила Леру и не позволила ей нуждаться в самом необходимом. Но, возможно, дочь говорила не о вещах и не о деньгах.

Возможно, ей всю жизнь хотелось не большего, а другого — чтобы мать однажды посмотрела на неё так же, как смотрит на Вику.

Нина не знала, можно ли исправить это теперь. И в чем она виновата, если тогда действительно делала всё, на что была способна?

А вы в этой истории на чьей стороне – Леры или ее матери Нины? Что скажете?