«Терпи, это же мать, пусть ворчит. Ее не станет – пожалеешь, да поздно будет!» – учит Анну тетка

— …Звоню тебе, звоню, а ты все трубку не берешь. Где ты ходишь? – голос матери в телефонной трубке звучал, как всегда, обиженно-воинственно, с наездом.

— Не знаю, мам, не слышала звонков почему-то, извини. Может, в метро ехала…

— Это ты только с работы вернулась?

— Ну… да. Попросили задержаться сегодня, доделать отчет.

— Хреновый работник, значит, раз задерживаться приходится. Не справляешься с работой в течение рабочего дня. И мать из тебя не очень. Дома ребенок ждет, а ты шляешься где-то. Время восемь вечера!

Анна закрыла глаза и медленно вдохнула. Она стояла на кухне, прижимая телефон плечом к уху, разогревала на сковородке ужин себе и дочке и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна — раздражение вперемешку с бессилием.

Подписывайтесь на Телеграм-канал и на канал в МАХ с реальными историями из жизни от читателей!

— Мам, я не шляюсь. Говорю же, на работе была. Давай я тебе позже перезвоню.

— А когда позже? — тут же отозвалась мать. — Ты вечно занята. С матерью поговорить даже некогда тебе. Я, между прочим, переживаю. До тебя не дозвониться, дома бардак, порядка нет, как всегда, ребёнок с няньками, нет никакого режима. Аукнется тебе это все еще, вот увидишь. Потом не говори, что я не предупреждала.

Связь оборвалась. Анна посмотрела на потухший экран и вдруг почувствовала, как щиплет в глазах. От обиды. От злости. От того, что ей снова стало стыдно — за свой дом, за дочку, за себя. Ну да, она не самая идеальная мать, воспитывает дочку одна, не все получается так, как хотелось бы. И не работник месяца на работе, там всех достали ее вечные больничные. И дома нет порядка, это правда, на неделе Анне совсем не до уборки.

Она выключила плиту и села на табурет. Руки слегка дрожали. После каждого разговора с матерью было одно и то же ощущение никчемности, как в детстве: ничего-то у нее не складывается. Как говорила мать, все не как у людей.

С матерью у Анны отношения всегда были непростые. Та была властной и авторитарной. Звонила по несколько раз в день, могла начать с погоды, а закончить тем, что Анна неправильно живёт. Не так работает, не так воспитывает, не так выглядит. Замечания сыпались как из рога изобилия — вроде бы мелкие, но каждый раз болезненные.

Анна старалась ограничивать общение, не брать трубку сразу, отвечать коротко. Но мать чувствовала это и только усиливала напор.

— Ты что, обиделась? — спрашивала она с усмешкой. — Я же мать. Мне можно говорить правду.

Время от времени Анна жаловалась тёте Люде — младшей сестре матери. Та была для неё единственным человеком, с кем можно было выговориться без опаски.

— Люд, я больше не могу, — говорила Анна, сидя на балконе и кутаясь в старую кофту. — Я после каждого её звонка как выжатый лимон. Она меня не слышит вообще. Только учит и учит.

— Ну какая есть, — вздыхала тётя. — Ты же знаешь её характер.

— Да дело не в характере! — срывалась Анна. — Она меня уничтожает! Я взрослая женщина, и не самая плохая, если вокруг посмотреть. Образование получила, работаю, ребенка ращу. Не пью, не гуляю, а чувствую себя как двоечница распоследняя на педсовете...

Тётя Люда молчала, а потом говорила ту самую фразу, от которой Анне становилось ещё тяжелее.

— Потерпи. Это же мама. Пусть ворчит, звонит каждый час, главное, что она есть. Подумай, что будешь делать, когда её не станет.

Анна слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Слова звучали вроде бы разумно, даже правильно. Но почему-то от них не становилось легче.

Она и сама думала об этом. О том, что мать не вечна. Что когда-нибудь не будет этих звонков, этих замечаний, этого контроля. И сама себе боялась признаться: от этой мысли испытывала только облегчение. Ну, не позвонит больше, и что? Не будет больше распекать, критиковать, учить жизни…

Мать росла в тяжёлое время. Рано осталась без родителей, тянула на себе младшую сестру Людмилу, привыкла выживать и контролировать всё вокруг. Людмиле было двенадцать, когда она осталась сиротой. Поэтому часто говорила Анне – мол, какая бы ни была, она твоя мать, здорово, что она у тебя есть. Пусть ворчит, пусть ругает, пусть распекает и лезет во все… Она хочет как лучше!

И в чем-то Людмила, наверно, была права. Мать Анну любила, только по-своему.

— Я ради тебя всю жизнь положила, — часто говорила она. — А ты теперь нос воротишь.

Анна знала семейную историю. Знала про жертвы, про трудности. И от этого чувствовала ещё больше вины. Как будто не имела права на раздражение.

А мать звонила и в будни, и в выходные:

— Что, опять занята? Некогда поговорить с матерью?

— Да нет, мам, сегодня не занята. Решили с Лизой отдохнуть, никуда не ходить. Валяемся дома, книжки читаем…

— Ну правильно, тебе вот только валяться осталось, отдыхать непонятно от чего! – снова шла в бой мама. – Неужели дома делать нечего? Уберись хоть раз нормально. Пыль вытри, шторы сними, постирай. У тебя уже квартира паутиной скоро зарастет, а ты валяешься, книжки читаешь, тьфу!

— Мам, — резко сказала Анна. — Прекрати.

— Что прекрати? — удивилась та. — Я правду говорю. Кто тебе ещё скажет?

И тут Анна сорвалась.

— Ты можешь хоть раз просто спросить, как я? Не оценивать, не учить, не критиковать? Мне после тебя плохо, понимаешь?

В трубке повисла пауза.

— Вот как, — холодно сказала мать. — Значит, я тебе плохая. Я, которая всю жизнь…

Анна нажала «сбросить». Сердце колотилось так, что стало трудно дышать. Она понимала, что сделала что-то непоправимое. Или, наоборот, давно необходимое.

Мать не звонила два дня. Потом позвонила тётя Люда.

— Ты что там матери наговорила, Ань? — сразу начала она. — Она переживает, давление скачет. Умирать собралась. Говорит, я дочери не нужна – и рыдает…

— Люд, а кто обо мне подумает? — тихо спросила Анна. — О том, что мне тоже нехорошо, давление и тахикардия?

— Ань, ну ты же умная девочка, — вздохнула тётя. — Ну потерпи. Потом себе спасибо скажешь.

Анна положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Внутри было пусто и тяжело.

А вы как считаете — нужно ли терпеть, потому что «потом пожалеешь, да поздно будет»?
Или токсичная мать может так достать, что и «потом» не будет никакого чувства вины и раскаяния?

А если «потом» — это просто страшилка, чтобы женщины терпели сейчас?

Что думаете?